"Мне было, видимо, лет шесть, когда наш салон-вагон зимой шел по казахской земле. Кажется, это была …

"Мне было, видимо, лет шесть, когда наш салон-вагон зимой шел по казахской земле. Кажется, это была станция Казалинск. Вагон остановился против белого станционного здания, снег тонкой рваной простыней покрывал пути и степь вокруг, а возле поезда с воздетыми в мольбе руками стояли скелеты, живые скелеты с маленькими детскими скелетиками на руках.... Не помню отца в те минуты, вообще ничего не помню, кроме белой простыни несвежего снега и людей с черными лицами и черными руками, воздетыми не в протесте, а в мольбе о куске хлеба. А в вагоне нашем, наверное, жарили котлеты с картошкой, наверное, на бараньем сале" - Камил Икрамов, советский писатель, сын первого секретаря ЦК КП Узбекистана Акмаля Икрамова. Книга "Дело моего отца", роман-хроника опубликованный в 1991 году после смерти публициста 4 июня 1989 года. Камил родился в семье еврейки и высокопоставленного узбекского чиновника 10 сентября 1927 года, то есть на момент описания указанных событий, когда Камилу было 6 лет шел 1933 год (1927 год+6 лет=1933 год). Самый разгар геноцида казахского народа. Ужас творившейся в степи, а Казалинск (Казалы) это станция на юге Казахстана близ Аральского моря, настолько потряс даже малолетнего ребенка, что он всю жизнь помнил эту картину голодных, умирающих казахов со скелетированными детьми на руках, и написал свой роман-свидетельство только в конце существования Советского Союза за 2 года до собственной кончины. "Впервые на моей памяти в Ташкенте вдруг оказались тысячи пришлых людей. Они были неимоверно истощены и тихо бродили по городу, лежали в скверах и возле вокзала. Они были очень тихи. Я не помню их голосов. Однажды мы ехали с отцом в открытой машине и где-то в Старом городе, переезжая через канаву, наш шофер латыш Роберт резко затормозил. В канаве, прямо под машиной, лежал человек, вернее, груда лохмотьев, под которыми был человек. К счастью, колеса нашего «бьюика» не коснулись его. Шофер и отец одновременно выскочили из машины и волоком вытащили человека. — Мертвый, — с облегчением сказал Роберт. — Казах, — сказал отец матери. Я не помню, в каком месте Старого города это было. Сейчас все так изменилось, ничего не узнать. Но часто в Ташкенте, то возле моста через Анхор, то в районе Чорсу, мне кажется, я узнаю это место. Помню только, что было холодно и пыльно. Зима или поздняя осень, а может, очень ранняя весна. Знаю, что точно к 1933 году относится рассказ друга нашей семьи Зинаиды Дмитриевны Кастельской... я подошла, стала ближе всматриваться: это не стадо, это люди, это казахи! Лежат мертвые, ужасные, покрыты какими-то лоскутами и совершенно скелеты, вот подобные тому человеку, которого я видела в Ташкенте, на Свердловской улице, когда был один скелет. У него была громадная борода, и он умирал... - о казахах разговоров много было. И то, что всюду ведь на станциях они были. Всюду по дороге из Москвы в Ташкент, это было страшное дело, эти несчастные, оборванные дети умоляли и плакали, просили… И вот кажется, тут-то вот был разговор об ужасах в Казахстане... все дороги, все станции были заполнены умирающими, когда проезжаешь Оренбург. Все кругом были несчастные ребятки, валялись на станции и вообще всюду. Нет, не мой отец виновен в смерти тех тысяч казахов, которые хлынули в узбекские города, но вину свою перед теми скелетами на улицах Ташкента он ощущал всю жизнь, да и я до сих пор чувствую свою вину перед ними. Я-то сидел в «бьюике» и хлеба ел дома вволю"... Перед вами редкое зафиксированное в истории признание свидетеля тех событий, о которых большинство людей предпочитало молчать. От страха, стыда, малодушия... страшные события истории, запрещенные долгие годы к освещению даже в независимом Казахстане.